Голландия до Мятежа: как устроено средневековое государство

О, как бы рыдали от смеха короли, герцоги и графы Средневековья и Ренессанса, прочитай они опусы «философов» «Просвещения» или современных историков, восторженно передиравших у этих «просветителей» самые неприглядные выдумки про средневековых правителей. Будь всё там правдой, жизнь государей была бы такой простой и безмятежной, что лучше и не придумаешь. Знай себе тирань подданных, пригревай змей-священников да спускай деньги на балы и турниры. В реальности же искусство править действительно было искусством. Общество было разделено на многочисленные корпорации, и интересы каждой такой общности, будь то торговцы рыбой или крупные землевладельцы, надо было согласовать с интересами других и благом всего государства. Любой из правителей, благополучно умерших от старости в свой опочивальне, вполне мог бы сравнить себя с жонглёром, который может держать в воздухе сразу сотню тарелок.

В Средневековье, правда, у государей было верное средство избавить себя от массы хлопот: традиции. Чего проще — делай только то, что уже делали до тебя, и никто не возмутится. Да, такой заплыв по течению не страхует от периодических разборок с рыцарями на предмет толкования условия о бесплатных днях военной службы, не защищает от бесконечного потока петиций, рекомендаций и резолюций от местного самоуправления, и тем более не избавляет от необходимости подавлять восстания пейзан, но это несущественные мелочи. Должны же быть даже в традиционной жизни какие-то развлечения.  Таким уж было правосознание европейцев, что ничего произвольного нельзя учинить, всё должно соответствовать обычаям предков. Все нововведения имеют шанс, только если свора юристов обоснует нервущуюся нить времён, как это сделали при церковной реформе Генриха VIII (мол, Англия всегда была Империей и её Церковь всегда была независима от Рима). А без подобной подготовительной работы попробуй-ка уломать magnum consilium. Например в Мёртоне в 1238 году собрание английских баронов рассмотрело предложение изменить ряд положений английского права по образцу римского (точнее, того, что в то время считали «римским правом»). Ответ стал крылатой фразой: «Nolumus leges Angliae mutare», «Мы не желаем изменять законы Англии». И точка.

Традиции дело хорошее, но времена-то меняются. Чтобы идти с ними в ногу, слишком много старого надо было поломать, слишком много нового надо было добавить. Так что чем больше развивались и усложнялись государства Европы, тем больше развивались в них представительские институты, какое место ни возьми, от британских островов до государств крестоносцев, от Иберии до Польши. История других цивилизаций аналога таких органов не знает. Перелом же средневекового государства произошёл тогда, когда поломать потребовалось важнейшую традицию: налоги и сборы. Расходы государства выросли? Выросли. Инфляция была? Была, а старые цифры никто не индексировал. Денег отчаянно не хватало, и это вынуждало королей собирать представителей общин, поскольку ни один монарх не мог ввести новый налог без согласия населения. (Естественно, говорим «население», а имеем в виду его финансовые верхи в количестве, достаточном для выбивания согласия оставшихся подданных). И получилась такая штука, что с одной стороны, парламент деньги даёт, но, с другой стороны, взамен начинает во всё нос совать, никакого спасу. Да и недовольным властью благодаря представительному органу объединяться стало легче: не надо соседей объезжать, все рядом, только кинь клич. Приходится считаться с такой силой.

Понимание структуры государственной власти в былых монархиях сегодня усложнено обилием мифов, предрассудков и заблуждений. Для того, чтобы взглянуть на настоящую структуру власти за этими мифами, необходимо рассматривать государства в деталях. Сейчас я предлагаю вам взглянуть на «антимонархическое» устройство Голландии, но аналогичные черты можно найти в истории и других стран. Пусть не пугает вас то, что Голландию считали республикой, однако всегда она имела и верховного правителя — графа, герцога, императора, короля, затем изменившегося по власти статхаудера и снова короля. Однако, дело вот в чём: неверно противопоставлять республики и монархии, правильнее говорить о тех или иных конкретных институтах, которые сочетались с другими институтами, как в Голландии сочеталась власть императора с представительскими органами. Забавно, что в отношении этой мятежной провинции ошибались даже современники. Например, кальвинистский философ Иоганн Альтузий (1563-1638) в своём достославном опусе Politica Methodice Digesta поместил в одну и ту же разновидность республик *(consociatio foederalis) и Объединённые Провинции, и Швейцарскую Конфедерацию. При этом у него самого описание Нидерландов показывает существенные отличия: несмотря на сходство швейцарского Diet и нидерландских Staten-Generaal, в отличие от кантонов каждая провинция Нижних Земель сама была конфедерацией в миниатюре.

Иностранцы, которые сталкивались с тем, как осуществляется государственная власть в Объединённых Провинциях, просто не верили увиденному. Процесс принятия решений казался чудовищно неэффективным. Один убеждённый ораньист в XVIII веке заявлял, что «Там такая форма правления, что при рассмотрении любых существенных вопросов два-три негодяя могут воспрепятствовать принятию самых спасительных решений». Очень просто: по огромному количеству вопросов (например, по налогам) Генеральные Штаты Объединённых Провинций требовали единогласного решения. Депутаты же имели строгие инструкции, а потому все новые вопросы сначала передавались в пославшие их штаты отдельных провинций, оттуда приходили ответы, в случае изменения вопроса процедура повторялась, и так почти до бесконечности. В штатах провинций тоже требовалось единогласие, в частности, в Staten van Holland должны были прийти к согласию 18 голосующих городов. А у депутатов Штатов Голландии были свои инструкции… Короче, эта система влекла такое количество согласований на нижних уровнях, что выживание Объединённых Провинций перед лицом могущественных врагов выглядит парадоксом.

Нидерланды действительно были единственным уголком Европы, где отдельные провинции так близко подошли к самоуправлению. Но даже среди них Голландия славилась наиболее сильными республиканскими традициями. Кроме того, в десятилетия перед Мятежом 1568 года это была единственная провинция, чьё богатство не совсем уж безнадёжно уступало богатству южных провинций — Фландрии и Брабанта. Например, при Карле V квота Голландии в ежегодной «ординарной субсидии», собираемой для правительства, равнялась двум пятым квоты Фландрии или Брабанта, а две соседние северные провинции, Зеландия и Утрехт, имели квоты в размере одной трети от голландской. Позднее, в Объединённых Провинциях, Голландия отвечала за 58% ежегодных налогов. Это делает её интересной и в политическом плане, как эталон государственного устройства, с которыми сравнивают власть в других провинциях.

Пьер де Мушерон (1508-1567), зеландский купец, с семьёй. Неизвестный художник антверпенской школы, 1563 г. Очень богатый торговец вином, родом из Нормандии, в 1530 году переехал в зеландский Мидделбург, бывший тогда центром французской виноторговли, в 1545 году открыл торговый дом в Антверпене. То, что дела его шли отлично, видно по роскошным одеждам, украшениям и дорогой для того времени еде на столе, да и клавесин считается символом богатства, добродетели и семейной гармонии. Умер Пьер за год до начала Мятежа, но предприимчивые сыновья поддержали семейный бизнес, так что даже разграбление Антверпена в 1585 году не нанесло им удара.

Забавно, но в отличие от Англии или соседнего Брабанта Голландия ещё в начале XIII века не имела стабильной системы представительских институтов, несмотря на традиции совместного решения проблем с наводнениями и плотинами. Всё её республиканство — результат мудрого правления герцога Филиппа Бургундского, который большинству голландских городов дал привилегию избирать от 24 до 40 самых богатых и выдающихся горожан для формирования городских советов, помогающих бургомистрам и schepenen (олдерменам). Эти органы со временем стали называть vroedschap (от слова «мудрость»), избирались туда пожизненно, замена умершим производилась кооптацией. Такие советы стали очень важным инструментом сотрудничества верховной власти и городами. Филипп просто придал провинциальным институтам власти более определённую и легитимную форму, приведя их в соответствие с практикой, принятой во Фландрии и Брабанте.

В 1428 году герцог создал ещё один важный орган — Raad van Holland (Совет Голландии), который сохранял свой устройство вплоть до Мятежа. Восемь советников плюс председатель, одни обязаны иметь благородное происхождение, другие — юридическое образование, поскольку Совет был помимо прочего высшей инстанцией для нижестоящих судов (судов шерифов в городах и бейлифов в деревнях). На практике оказывалось, что основную работу делали юристы, а не знать. Staten van Holland тоже обрёл форму при Филиппе, при нём и возникло это название. Штаты Голландии были единственным органом, который представлял всю провинцию. Его структура внешне была однородна, но тяготела к иерархической. Мелкие города продолжали посылать туда своих депутатов, но к 1500 году все понимали, что значение имеют только семь голосов — голос аристократии и шесть голосов «великих городов» (Дордрехт, Лейден, Гарлем, Дельфт, Амстердам и Гауда).

Ещё одним органом власти был статхаудер (стадхаудер или штатгальтер), который избирался из самых благородных семей франко-говорящих провинций, то есть из тех, для кого Филипп создал Орден Золотой Лани, стараясь лучше сплотить их между собой. В ту пору stadhouder был посредником между интересами герцога и интересами провинций (в каждой провинции был свой статхаудер, но часто эти должности передавались одному и тому же человеку), между придворной аристократией и бюргерами. Юридический статус его напоминал статус французских лейтенантов и английских лордов-лейтенантов, то есть у него было больше полномочий, чем у губернаторов, но никаких прав держания на вверенную провинцию он не получал. Статхаудер командовал войсками, по поручению суверена обсуждал со Штатами различные вопросы (например о субсидиях), а также председательствовал в Совете Голландии.

Всё это Филипп сделал ради инкорпорации Бургундских Нидерландов в свои владения. Он хотел править с согласия подданных по основным вопросам, в первую очередь по вопросам налогов. Дело в том, что герцог хотел получать не только традиционные феодальные налоги, собираемые безо всяких парламентов (их на растущие государственные траты уже не хватало), но и дополнительные субсидии. Все денежные вопросы, выходящие за рамки средневековых обычаев, должны были утверждаться местными представителями. Тут главное не запутаться в терминологии. Ordinaris bede — это ординарная субсидия, которая собиралась каждый год из расчёта стоимости имущества подданных (schiltal), но по отношению к налогам она носила экстраординарный характер, и потому её размер утверждался в Штатах. А extraordinaris beden — это ну совсем экстраординарные субсидии, которые правительство просило для особых дел. Например, в 1455 году её собирали на крестовый поход, в который герцог Филипп обещал отправиться (и не отправился, хитрец). Штаты имели право менять её размер в больших границах, а могли и вовсе в ней отказать. Чем больше субсидий обоих видов просило правительство, тем больше городские власти компенсировали их взвинчиванием акцизов на пиво, зерно и другие товары широкого потребления, что сразу било по наименее обеспеченным слоям населения и помогало богатым торговцам.

Соответственно, представительские органы Голландии на самом деле возникли не в ходе борьбы отважных жителей за свою свободу, а потому, что нужны были герцогу Бургундии Филиппу Доброму, который хотел договариваться с наиболее богатыми и влиятельными бюргерами о том, как бы получше согнуть всех остальных.

Накал политической жизни в Голландии во многом определялся её урбанизацией. Грубо говоря, ещё в XIV веке четверть её населения проживала в городах, а к 1514 году вообще больше половины. В большинстве прочих уголков Европы в XVI веке горожане не дотягивали и до четверти. Речь идёт не о мегаполисах: это были многочисленные мелкие городишки, без вариантов управляемые кучкой олигархических семей, а какого-либо заметного влияния гильдий и ремесленных цехов не наблюдалось. Удерживать такую позицию патрициям помогало сотрудничество с Виттельсбахами и Бургундией, которые сами нуждались в поддержке олигархов для продвижения вопросов внутренней и внешней политики в своих владениях.

Полномочия и политический вес Штатов Голландии были больше, чем у многих других парламентов Европы. Однако, не только центральная власть тут была очень слаба, но и города с трудом выступали единым фронтом. Штаты Голландии предстают перед наблюдателем пёстрым собранием посланцев из городков, смотрящих друг на друга по-волчьи. Неудивительно, что депутаты в перерывах между выражением общего мнения провинции с упоением грызлись между собой за местечковые интересы. Общее же мнение голландцев сводилось к тому, что чуть ли не одна их провинция содержит роскошный двор герцогов Бургундии и финансирует их амбициозную внешнюю политику, а взамен Голландия никаких особых преимуществ и не получает. Чрезмерное чувство собственной важности в чистом виде.

Большая разница между английским парламентом и голландским заключалась в понимании голландцами сути представительства. Выбрали тебя в Английский Парламент — всё, голосуй как считаешь нужным. Так было принято ещё со времён «образцового парламента» 1295 года при Эдуарде I. В Кастилии «полный» мандат депутатам кортесов города дали только при Карле V. А в Нидерландах этого мандата так и не было. Депутаты могли голосовать только по тем вопросам, по которым им были дадены инструкции, и только так, как было сказано в этих инструкциях. В штатах Пьемонта-Савойи, действующих по такому же методу, депутатов даже называли «послами», что больше соответствует истине. Инструкции, выдаваемые депутатам Генеральных Штатов в Нидерландах были так строги, что язвительный министр Карла Безрассудного (он же Карл Смелый) как-то раз поинтересовался, не указывают ли депутатам, помимо прочего, сколько раз они могут выпить пива во время поездки до Штатов?

В большинстве европейских ассамблей, включая английские, французские и немецкие представительские органы, во-первых, доминировали благородные и церковные депутаты, во-вторых, собрания были нечастыми, в-третьих, занимались почти исключительно налоговыми и политическими вопросами. Парламенты Нидерландов были иными: они имели принципиально другую структуру, собирались часто, а занимались широким спектром экономических вопросов, что понятно, если учесть урбанизированный электорат.

Четверо Советников во Фландрии собрались 4 055 раз между 1386 и 1506 годами, то есть в среднем 34 раза в год. Штаты Брабанта встретились 1 601 раз между 1356 и 1430 годами, в среднем 21 раз в год. В Голландии Штаты собирались 21 раз в год между 1525 и 1529 годами и 13,5 раз между 1542 и 1563. Для сравнения, Английский Парламент провёл всего 73 сессии между 1384 и 1510 годами, а Кортесы Кастилии — 93 между 1390 и 1520. Конечно, это не позволяет вычислить общее время работы, потому что, например, сессии Английского Парламента могли длиться месяцев семь, а собрание штатов провинций Нидерландов обычно устраивалось на несколько дней (выездные делегации ко двору для переговоров с регентом и другими чиновниками могли оставаться в Брюсселе месяц-два). Надо учитывать и географию: в Нидерландах, вольготно расположившихся на 2000 квадратных миль, городским посланникам было гораздо проще доехать до собрания и вернуться обратно, что влияло и на нежелание городов давать им большие полномочия — зачем, если можно быстро встретиться и всё обсудить. Тем не менее, частые собрания показывают значение парламентов для правителей. В целом же, наиболее значимые вопросы ставились в Европе перед парламентами Арагона, Англии, Нидерландов, Пьемонта и Вюртемберга.

Характер голландского парламентаризма определялся и тем, что чиновники Габсбургов, так же как кредиторы, испытывали острое желание решать вопросы с небольшой группой депутатов, а не с горластой толпой. Депутаты же наоборот хотели как можно больше разделить ответственность за те решения, которые вызовут недовольство правительства или земляков. Так что, хотя правительство признавало право голоса только за шестью «великими городами», Штаты иногда просили отложить принятие решения, пока не будут призваны депутаты из мелких городов, тем самым давая Штатам «более широкий мандат» (breeder last) для окончательного решения. Кроме того, хотя городские власти, перед которыми депутаты несли ответственность, были олигархическими, совсем уж наглеть не стоило, и приходилось учитывать и возможное недовольство остальных горожан. Для депутатов вполне обычным делом было проголосовать против предоставления сюзерену новой субсидии, сославшись на то, что «обычные люди» её не потерпят.

И всё же, по сравнению с парламентами других стран, правители Нидерландов должны были уговаривать относительно небольшое число относительно покладистых депутатов. Штаты Голландии постоянных комитетов не имели вплоть до восстания, даже назначение комитетов ad hoc было рудиментарным. Зачем им эрзацы представительства, когда до Гааги можно за день добраться? Проблема только в том, что такая близость так же располагала к бесполезной трате слов, как сегодня простота общения по мобильнику. Только по большим праздникам посланцы правительства получали одобрение Штатов на первой или второй сессии. Обычно им приходилось ждать, пока все депутаты донесут вопрос до своих магистратов, пока магистраты придут к единому мнению, пока депутаты вернутся и тоже придут к единому мнению… Которое не устроит правительство и потребует новых обсуждений компромисса. Чтобы хоть как-то это ускорить, приходилось чиновникам лично объезжать города и заранее обсуждать все вопросы непосредственно с магистратами. Правящим патрициям такая система нравилась, ничто другое не могло бы оставить в их руках столько влияния.

Не раз у властей появлялись мысли, а не избавиться ли от таких органов. Но ничего не поделаешь, парламенты давали правителям то, что они не могли получить нигде. Например, только в союзе с парламентом можно было наступать на имущественные права Церкви. Только вместе с парламентом можно было управлять новым для XV века инструментом — государственным долгом. Денег требовалось намного больше, чем в прежние столетия, и кредиторы соглашались давать монархам и герцогам такие суммы, только если получали гарантии не от суверена, как частного лица, а от всего государства. Размеры требуемых средств вынуждали правителей не только просить у парламента их гарантировать, но и передавать парламенту организационные вопросы и сбор средств на выплату долга. Парламенты Нидерландов тут тоже отличались от остальной Европы степенью своего участия в управлении долгами. Они даже от своего имени делали долги под низкий процент (renten), чтобы полученные средства шли на уплату занятого у банкиров под высокий процент.

Другими словами, штаты провинций Нидерландов отличались от других парламентов Европы в первую очередь особой структурой, дававшей городским властям беспрецедентный уровень влияния на государственные дела, а также финансовыми обязанностями, которые делали их более незаменимыми для правительства, чем представительские органы в других странах, но причины развития подобных институтов были общими для стран Европы.

Итак, выбравшиеся из Средневековья правители вовсю принялись просить у парламентов денег, много денег, ещё больше денег. В большинстве стран это не вызывало особенных проблем. Выйдет король или его представитель, распишет подробно ситуацию с флотом, парламентарии послушают его доводы, да и согласятся на новый сбор, чтобы построить новую эскадру — для общего ведь блага, а не для королевских увеселений, как не понять купцу потребности в военных кораблях! Даже испанские кортесы к XVI веку перестали отличаться несговорчивостью, даже английский парламент пожелания Генриха VIII удовлетворял моментом («ибо Общины ещё не поняли, какой могучий рычаг давления даёт им контроль над финансами», писали потом). Новый порядок вещей сам стал приобретать черты традиции.

А вот голландцы продолжали упираться. Они позволяли себе присовокуплять к согласию на субсидии самые различные условия, при которых это согласие становилось действительным. Составлялся соответствующий документ, acceptatie, его давали регенту на подпись, и в дальнейшем Штаты очень возмущались, если правительство условия acceptatie не выполняло. Особенно разошлись они при Карле V, как ни парадоксально. То есть, когда Карл лично обращался к Штатам, желающих спорить с ним не находилось, больно серьёзен был император, но поскольку Карл V большую часть времени проводил вдали от Нидерландов, а никто из назначенных им людей не имел такого же авторитета и харизмы, демократия процветала.

Штаты Голландии обычно начинали обсуждать налоги только после того, как совместно с представителями правительства вдоволь наговорятся про скопившиеся «обиды» и «притеснения». Вежливые просьбы Маргариты Австрийской (регента Нидерландов) сначала принять решение по налогам звучали впустую. В управлении государством голландские олигархи понимали гораздо меньше, чем в торговле, а потому даже очевидные вещи, ведущие ко всеобщему процветанию, правительство им растолковывало с трудом. Депутаты слушали, слушали, а про себя думали: вроде всё логично, но где же вы нас обманываете?

Условия, под которыми утверждались субсидии, часто касались даже вопросов войны и дипломатии. В этом смысле парламент Голландии был очень средневековым или наоборот бесконечно прогрессивным, потому что в Раннее Новое время общеевропейская точка зрения состояла в том, что вопросы внешней политики относятся исключительно к прерогативе монарха. Оставались только отдельные права в разных парламентах, но Штаты Голландии собрали их все вместе. Подобно Вюртембергскому ландтагу они могли во время войны заключать союзы с другими землями Габсбургов. Подобно арагонским кортесам они утверждали ту часть военных субсидий, которая должна пойти на защиту морских путей. Так же, как пьемонтские Stati Generali, они указывали, где должны быть размещены войска, нанятые на выданные субсидии. Они даже могли настоять на смене полководца, которому не доверяли, или истребовать обещание, что нанятые на голландские субсидии солдаты будут использованы для вторжения на территорию врага, а не только для обороны границы. В общем, такой степени влияния на бранное дело, какой обладали Штаты провинций Нидерландов, не было больше нигде.

Править такими своевольными субъектами было непросто ещё и из-за запутанности юридических отношений. Владения Карла V, унаследованные от бургундских предков (само герцогство Бургундию сожрала Франция в 1477 году), даже не имели общего названия и не объединялись под единым титулом. Когда принц Карл в 1514 году достиг 14 лет, он должен был быть признан отдельно в каждой из провинций, а потому имел титулы графа Артуа, герцога Брабанта, графа Фландрии, графа Геннегау, графа Голландии и Зеландии, графа Люксембурга и графа Намюра. Неудивительно, что Карл хотел привести провинции в соответствие с административной системой Священной Римской Империей, которая была поделена на округа. Это делалось для общей самообороны, сбора налогов и имело значение для представительства в Рейхстаге. Карл к тому же старался преодолеть сепаратизм отдельных провинций, мечтая их сделать едиными Нидерландами, поэтому он в дальнейшем принял решение, что они должны переходить по наследству как единое целое, ввёл и титул Heer der Nederlanden, но всё это не прижилось, слишком много было конфликтов между провинциями.

Думаете, эти правовые нюансы роли не играют? Ещё как играют. Это означало, что у каждой провинции был отдельный договор между правителем и подданными. Как пример можно вспомнить знаменитую хартию Blijde Inkomst (она же Joyeuse Entrée), которую в Брабанте клялся соблюдать каждый новый правитель (имеется в виду не общеевропейский обычай Laetus introitus в целом, то есть посещение новым монархом городов своего владения, чтобы получить их одобрение, выслушать просьбы и подтвердить привилегии, а документ 1356 года, появившийся в результате такого обычая; Joyeuse Entrée стала для Брабанта чем-то вроде Magna Carta для Англии). Отдельные титулы означали, что принятое спокойно в одних провинциях примут в штыки в других. Трудности правительства по достижению своих целей на всей территории Нидерландов это административное дробление увеличивало многократно.

Теперь уместно будет кратко коснуться того, как же правительство функционировало. Регенты Нидерландов унаследовали госаппарат от герцогов Бургундии. Им также помогали Тайный совет и Совет по финансам. Оба органа были укомплектованы высшей знатью и юристами, причём члены Советов одновременно занимали и должности статхаудеров или губернаторов провинций. Эти аристократы имели такие связи в управляемых территориях, что без их поддержки регентство не могло быть сильным.

На уровне провинций существовали отдельные органы, тоже заимствованные из бургундской эпохи. Так, например, Raad van Holland (Совет Голландии) в Гааге только получил новый устав от Карла V в 1531 году, а не был создан с нуля. Совет как и прежде должен быть иметь восемь обычных членов, включая председательствующего чиновника, избранных из голландцев или зеландцев благородного происхождения или с юридическим образованием. Поскольку Совет всегда включал людей из наиболее влиятельных семей, типа Ассендельфта, Дювенвуарда или Вармонда, его авторитет покоился на способности выражать интересы провинции. Это были люди, чья семейная честь покоилась на традиции верной службы монарху, но они никогда не были безвольной кучкой бюрократов, безропотно исполняющих указания сверху.

Совету был подотчётен Hof van Holland (Суд Голландии). Ещё одним значимым органом была Rekenkamer van Holland (Счётная палата Голландии), аудиторы которой управляли нижестоящей фискальной бюрократией. Всего можно было насчитать около 200 габсбургских чиновников в Гааге, плюс ещё около 100 было разбросано по всей провинции (шерифы и бальи). Другими словами, в Голландии было по 3 чиновника Карла V на каждые 2000 подданных. Цифра невероятная по сравнению, например, с Францией, где этого не было, пожалуй, и в XVII веке.

Ещё с XIV века в Нидерландах и остальной Европе уживались две концепции верховной власти. Одна точка зрения, выраженная в договорах с правителями, состояла в признании государя защитником прав и привилегий подданных, как по отдельности, так и корпораций. В Средние века это было наиболее распространённое представление о государстве в Европе, в отличие от отношений к государству в мусульманском мире, Византии и Руси. Государство тогдашние теоретики права называли «самоуправляющимся организмом, который держится на общем уважении к традиционным правам и обязанностям», где «общины и знать полагаются на права, которые превосходят права Короны». Так это действительно обстояло на практике, хотя не все бароны могли так же ловко формулировать юридические категории. В этом разрезе власть правителя сама была привилегией (прерогативой).

Другая концепция возникла позднее и заключалась в том, что все права подданных проистекают из власти суверена. С этой точки зрения, раз выше правителя нет никого, он может поступать как пожелает, в том числе отменять привилегии подданных. Обоснования такого представления власти тогдашние юристы находили в римском праве. На практике эта концепция была значима для утверждения суверенитета монарха во внешней политике, а во внутренней она трансформировалась в доктрину, что власть и правда абсолютна, но только власть короля с парламентом. То бишь, сам король, конечно, не всесилен, но если парламент его поддерживает, то вместе они могут принимать и отменять любые законы. В итоге, в течение всего правления Карла V правительство только трижды наложило на Голландию обязанность выдать субсидию без согласия парламента, и в каждом из этих случаев аналогичная субсидия уже была одобрена парламентами других провинций, просто не было мочи ждать медлительных голландцев.

Да и как тут потиранствуешь, если самые верные сторонники императора не всегда служили интересам суверена. Аристократы и с упоением дрались между собой за влияние при дворе, могли и отказаться исполнить прямой приказ регента. Заменить их было некем — других авторитетов не найти, надо уметь ладить с теми, кто есть. Авторитет тут вообще ключевое слово, потому что порой даже непонятно стороннему наблюдателю, отчего одного статхаудера все слушаются, а другого в грош не ставят, отчего одного регента уважают, а другого игнорируют. Никакими категориями богатства и родовитости это не объяснить, только личной харизмой (которая, впрочем, без денег и происхождения тоже бесполезна).

Ещё меньше на лояльность чиновников можно было рассчитывать из-за общепринятой практики «покупки влияния». Взятки в то время считали не ужасным преступлением, а легальной компенсацией государственным служащим рисков, которые приходилось нести на службе государю (подкупа судей это мнение не касалось, он считался недопустимым). Взятки если и ругали, то только те, кому по обычаю полагалось отблагодарить влиятельное лицо. Платить наличными считалось моветоном, а вот «борзыми щенками» (специями, ценным деревом, бочками французского вина) — совсем наоборот. Некоторые чиновники, правда, демонстрировали неподкупность и отказывались от подарков, но остальные могли таким образом отменить наложенный на дарителя штраф, смертный приговор или иное неблагоприятное решение. Подарки раздавали не только отдельные персоны, но и города с корпорациями. Такую практику принято было называть «заводить друзей при дворе», хотя в Штатах злые языки прямо говорили о необходимом «совращении высоких господ».

И всё же правительство в Нидерландах шло эффективным и чётким курсом вопреки отсутствию общего взгляда на власть государя и вопреки эгоизму чиновников. Геополитическое положение Нидерландов было таково, что иначе не выжить. Никакой естественной границы с Францией на юге, никакой удобной для обороны местности на северо-востоке от Гельдера, а основная статья доходов — торговое посредничество (оно же спекуляция). Война голландцам была невыгодна в высшей степени. Проблема состояла в том, что выбор между войной и миром зависел не от Нидерландов, а от стратегических планов в Париже или Вальядолиде. Нидерланды были пешкой, офицером, максимум ладьёй в борьбе Габсбургов и Валуа за европейскую гегемонию. Регенты, конечно, старались сохранять нейтралитет Голландии во франко-испанских войнах, но им всё равно постоянно приходилось решать спущенные от императора вопросы вроде содержания войск (а не будете содержать — солдаты возьмут своё с местного населения).

В итоге, хотя нельзя определить, в чём состояли интересы Голландии, потому что общего мнения не существовало, можно уверенно заключить, что они отличались от интересов центральной власти. Институционально это видно в созданной Штатами должности Адвоката Общинных земель, который имел функции, аналогичные функциям городских пенсионариев: он говорил от имени Штатов с представителями правительства, но Штаты с трудом приходили к консенсусу относительно того, что именно должен будет отстаивать Адвокат.

Какие могут быть общие интересы, если каждый город Голландии стремился уменьшить свою долю в общей субсидии, продавая своё согласие на новые налоги за индивидуальные льготы и скидки (gratiëen). К примеру, к 1520-ым гг. Лейден, Гауда и Дельфт обнаружили, что Дордрехт и Гарлем наслаждаются 66%-ной скидкой на ежегодную ординарную субсидию, и возникло требование распространения такой же льготы на остальных. Когда же речь шла об экстраоринарных субсидиях, почти совсем не регулируемых обычаями, послы правительства добивались согласия ещё более щедрыми подарками, разделяя и властвуя. Плюс часто между городами вспыхивали серьёзные конфликты на экономической почве, и тогда им требовалось вмешательство правительства как арбитра. В итоге выступление не то что нидерландцев, даже одних голландцев единым фронтом представлялось в ту пору фантастикой.

Выступать единым фронтом им всё же приходилось, потому что вокруг Голландии полно было врагов, более опасных чем соседние города. Во-первых, герцог Гельдерский мог душить голландскую экономику, взяв под контроль судоходные реки на юге, пока его капёры хозяйничали в каналах Зейдер Зе, через которые корабли выходили из Амстердама в океаны и возвращались обратно. Во-вторых, голландская экономика всё же имела два общих интереса: торговлю на Балтике и торговлю в Антверпене. Даже объединённая Голландия была в этих сферах слабее конкурентов, а потому надо было постоянно просить от правительства принятия определённых мер, но быть выслушанными голландцы могли, только если выражали общее мнение. В-третьих, новые налоги обострили отношения между городами, духовенством и знатью, поскольку церковное и феодальное имущество не учитывалось при делении на всех субсидий — это ж страшная обида, когда ты, честный торгаш, платишь налог, а монахи и всякие бароны не платят. Противостоять таким родам, как Эгмонты и Нассау, голландцы опять-таки могли только вместе. В-четвёртых, законы Карла V о преследовании еретиков нарушали ряд городских привилегий, а потому, хотя на еретиков было наплевать, следовало вставать на защиту своих законных судебных прав всем миром.

Очень распространённым заблуждением является представление о Голландии как о стороне с практически современной концепцией социальной и экономической жизни в пику устаревшему феодальному порядку остальной Европы. Как о стране, где каждый мог свободно торговать, и никто не имел особых привилегий. На деле же достаточно вспомнить, как двадцать пять «обнесённых стеной» городов Голландии объединились, чтобы получить от правительства закон, убивающий сельскохозяйственное производство (buitennering). В Голландии, в отличие от Фландрии, не работала концепция объединения усилий правительства и предпринимателей для уничтожения препятствий к свободной торговле, созданных разнообразными гильдиями. Главным врагом больших и малых городов в Голландии была конкуренция со стороны деревень, особенно в пивоварении и ткацком деле.

В 1529 году шесть великих городов проголосовали в Штатах за наложение запрета на деревенское производство в обмен на согласие на экстраординарную субсидию. Деревни были спасены только благодаря знати, которая процветала от экономического роста в сельской местности, а потому не дала создать такой запрет. В итоге города «подружились» с влиятельным Лодевейком ван Влаандереном, который в ту пору был очень близок к императору. В 1531 году бюргеры получили то, чего добивались: полный запрет на пивоварение, ткачество, обработку кож, каменное строительство и любое другое производство (nering) вне обнесённых стенами городов. Несколько месяцев спустя Штаты проголосовали за уплату специального сбора с городов в размере 30 000 фунтов в качестве благодарности за такую привилегию. Поскольку Совет Голландии поддерживал знать, все его члены отказались подписать принятие такого решения Штатов. Адвокату Общинных земель пришлось сделать это самому.

Запрет не означал полного уничтожения производства в сельской местности. Кроме феодальных анклавов, на которые закон не распространялся, сельским производителям разрешали покупать у городов лицензии или включать свои районы в территорию городов. Главное, что это было очень далеко от представления о городской экономике Голландии как зародыше современного капитализма. Вообще, общей тенденцией было тогда не отстаивание какой-то там свободы, а совершенно средневековый разговор о привилегиях. Даже когда Амстердам воевал за свободную торговлю в Балтике, аргументом была привилегия, освобождающая его от налогов с внешней торговли зерном. Её город получил в 1495 году от жадного до денег Максимилиана I за щедрую субсидию. Соответственно, амстердамцы выставляли себя такими принципиальными защитниками прав и привилегий, что пробы негде ставить. Зато как только амстердамские купцы обнаруживали, что у конкурентов есть свои привилегии, тут же начинались крики о несправедливых преимуществах и посягательстве на жизненно важные интересы.

В начале правления Карла V трудно было предсказать, насколько хорошо правительство сможет сыграть на противоречиях между городами Голландии и укрепить позиции центральной власти. На деле настоящей причиной будущих раздоров стало противоречие между урбанизмом Фландрии, Брабанта, Голландии и Зеландии и упором на сельское хозяйство в восточных провинциях Нидерландов. Противопоставление Голландии югу (Фландрии и Брабанту) и разговоры о большем свободолюбии голландцев — это, конечно, во многом миф, созданный голландцами уже после Мятежа, а до этого различий было не столь много. Правление Карла V обнаруживало не столько конфликты между властью и подданными, сколько стремление к постоянному поиску компромиссов и объединяющий эффект, оказываемый централизованным административным аппаратом на конфедерацию городов. Именно под влиянием власти, желающей видеть единую провинцию, а не взаимные обиды, Штаты Голландии постепенно всё больше и больше представляли мнение всей провинции. Забавно, что сплотив провинцию, Габсбурги дали ей возможность легко объединиться и в мятеже, но ведь даже в начале правления Филиппа II восстание никак не было неизбежным…

Ещё по теме:

Реклама

9 комментариев

Filed under 15th century, 16th century, Low Countries, Medieval, Statecraft

9 responses to “Голландия до Мятежа: как устроено средневековое государство

  1. Faber_scriptor

    Большое спасибо за статью))

    Хм, а у нас все бояться ввести прогресссивную шкалу налогов под предлогом, что для развития бизнеса нужны стабильные условия. А тут посмотришь на этих крепких мужей, что ведут торговлю и ремесло при постоянных склоках, да меняющихся налогах и поборах на дорогах, да при этом эти мужи имеют по 20 детей, как то стыдно становиться. И, поди, земля в Голландии в то время тоже не дешевая была.

    А когде селяне узнали, что им могут запретить свободное ремеслинечество? В тоже день? Или еще загодя стали на «подарки» и лицензии копить?

    • Прогрессивная шкала это социалистическое зло, тем более что в России, как показала ситуация с увеличенными страховыми взносами, богачами считают уже тех, кто получает 40т в месяц.

      Селяне были в курсе что обсуждение идёт, но естественно до решения не знали, будет ли оно принято.

      • Faber_scriptor

        — Прогрессивная шкала это социалистическое зло, тем более что в России, как показала ситуация с увеличенными страховыми взносами, богачами считают уже тех, кто получает 40т в месяц.

        Я не выступаю за прогрессивную шкалу) Вопрос в том — была ли в то время ситуация с налогами и «правилами игры» более стабильная во времени, по сравнению с нынешним временем? Грубо говоря, сколько решения, меняющих жизнь ремесленника или купца принималось в год в то время, и сколько в год — сегодня?

        — Селяне были в курсе что обсуждение идёт, но естественно до решения не знали, будет ли оно принято.

        Мне еще интересно — «любое другое производство» включало всебя, напрмер, помолку муки или сыроварение?

        • В то время менялось всё крайне медленно. Вы наверно помните мои посты об испанской армии — как редко там индексировалась зарплата, раз в десятилетия! Так же менялись и налоги. При этом в целом налоги были по нашим меркам копеечные. Помните же, недовольство Нидерландов вызвало всего лишь введение Альбой испанских налогов в размере 1% со сделок к недвижимостью и 10% со сделок с движимостью. Соовтетственно из-за редкости изменений, каждое маленькое повышение налогов вызывало большие трудности. Традиции — ключевое слово для средневековой истории.

          Производство по тому закону неизвестно, что включало, к сожалению таких деталей я не нашёл.

          • Faber_scriptor

            Ага, спасибо за напоминание) Самих цифр я не помнил. Надо полагать, что налоги были небольшими, потому, что у государства не було «сил» собирать высокие налоги). Все отбивались привилегиями и обычаями)

  2. Уведомление: Правовая база данных по-голландски | Averrones

  3. Уведомление: Голландия до Мятежа: защита торговли | Averrones

  4. Уведомление: Дорога к Мятежу: голландская ересь | Averrones

  5. Уведомление: Война во Фландрии: медали | Averrones

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s